СОТВОРЕНИЕ МИРА

ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА «УТОЧКУ» СНОВА ОПРОКИДЫВАЕТ.

ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА «УТОЧКУ» СНОВА ОПРОКИДЫВАЕТ.

НА ОЩУПЬ МЕТАЛЛ ХОЛОДЕН И ТВЕРД. Я СТОЮ уже целый час, облокотившись на фальшборт, и локти ноют от холода. Выпрямляюсь и засовываю руки поглубже в рукава шерстяного пальто, которое мне дал капитан. Лукаво улыбаясь, он говорит: «Держу пари, что вы уже не надеялись когда-нибудь снова увидеть этот город». Я оглядываю горизонт. Его обычно пустынная прямизна сломлена громадами небоскребов, размыта серыми клубами смога. Городской шум не заглушается даже ревом отрабатывающих на реверс судовых машин. Сильные матросские руки, покрытые татуировкой, выметывают за борт канаты толщиной в человеческую ногу и кольцами закладывают их на шпилях. Судно медленно втягивается в док. Все новые и новые концы протягиваются от него к берегу. Вокруг бурлит вода. Но вот выбранные втугую канаты превращаются в струны, и громада океанского корабля замирает недвижимо. Да, я действительно не думал, что когда-нибудь еще увижу Нью-Йорк.

И вдруг— кромешная тьма и хаос. Кто-то бьет меня по голове дубиной, холодной, мокрой и тяжелой, а затем с воем и ревом уносится в глубину ночи. Я нахожусь на ночной половине земного шара, и одна четверть его поверхности пролегла между мной и Нью-Йорком. Ветер разгулялся, разгулялись и волны. Моя «Резиновая уточка», кренясь и сгибаясь, мчится, как обезумевший скакун. Из моей груди вырывается стон: «Я все еще здесь».

Каждую ночь кожу мне ласкают мягкие ткани, я впиваю ароматы различной снеди, меня окружает тепло человеческого общества. Порою, находясь во власти сна, я слышу предостерегающий голос своего сознания: «Спеши насладиться этими благами, покуда они доступны тебе, ведь скоро ты проснешься!» Я давно привык к этой двойной жизни. В дни моих одиноких морских скитаний, Даже когда я сонный раскачивался в койке, а в мозгу проплывали грезы о далеких странах, я ни на миг не переставал слышать трепетание парусов и шум волн, чувствовать размеренные колебания яхты. И стоило ритму движений хоть чуть-чуть измениться или какому-то незнакомому звуку долететь до моего уха, я тут же просыпался. Но сновидения прошлой ночи были слишком похожи на явь. Моя жизнь превратилась в смешение различных реальностей — ночных снов, дневных грез и суровой борьбы за существование, которой не видно конца.

Я по-прежнему стараюсь верить в равноценность всех этих реальностей. Возможно, в каком-то высшем смысле так оно и есть; тем не менее я все яснее вижу, что в суровой действительности, в которой я веду борьбу за выживание, главенствуют мое физическое «я» и инстинкты, подчиняя все остальное. Мои сновидения и мечты наполнены вожделенными для тела образами, и мне неизменно снится спасение из этого ада. С тех пор как я наладил работу опреснителя и научился более или менее успешно рыбачить, мне остается только беречь силы, мечтать и ждать. Однако я все больше ощущаю на себе изнурительное действие голода и отчаяния, а мое снаряжение постепенно приходит в негодность.

С каждым днем мне стоит все большего труда создавать себе мир, пригодный для обитания, все трещит по швам и расползается, как ветхая ткань. В этой пьесе речь идет о выживании, и я стараюсь сохранить за собой главную роль. Предусмотренные сценарием действия внешне очень просты: ждать, экономно расходовать пищу и воду, ловить рыбу, заботиться об исправности опреснителя. Эта роль требует от исполнителя величайшей осмотрительности. Если я слишком увлекусь наблюдением за горизонтом, то быстро устану и не смогу как следует охотиться, следить за работой опреснителя и выполнять другие не менее важные для спасения жизни дела. •Но в любой момент, когда я не веду наблюдения, в море может показаться судно, которое пройдет мимо, не заметив среди волн крошечную «Уточку». Если сейчас использовать одновременно оба опреснителя, то можно будет утолить жажду и улучшить самочувствие, что позволит мне успешнее справляться с работой и наблюдать за морем, но если оба опреснителя выйдут из строя, то это уже будет означать верную смерть. Мои действия на сцене вызывают противоречивую реакцию публики: когда сознание награждает меня аплодисментами, тело возмущается и наоборот. Лишь ценой постоянной внутренней борьбы удается мне сохранять самодисциплину и придерживаться выбранной стратегии поведения, потому что меня непрерывно одолевают сомнения в правильности этой стратегии. Оптимален ли мой выбор? Всегда ли идут на пользу конечной цели — выживанию — действия, дающие на первый взгляд положительные результаты? На эти вопросы я чаще всего могу ответить только одно: я делаю все, что в моих силах.

Мне нужно больше рыбы, а постоянные толчки снизу в днище плота свидетельствуют о том, что вокруг меня резвится достаточно дорад, чтобы признать охоту на них разумной тратой энергии. После нескольких промахов мне удается наконец загарпунить одну из этих рыбин вблизи хвоста, но это не очень-то умеряет ее резвость. Дорада отчаянно дергает плот, пока я, упираясь изо всех сил, пытаюсь ее удержать. Как жаль, что нельзя использовать эту мощную тягу для буксировки «Резиновой уточки» в нужном направлении! Дорада срывается с гарпуна, мне так и не удалось вытащить ее из воды. Что ж, попробую еще раз. Начинаю перезаряжать ружье и вдруг обнаруживаю, что на нем больше нет упругой тетивы, с помощью которой выбрасывается гарпун — она сейчас медленно опускается сквозь трехмильную толщу вод Атлантики! Да, это, пожалуй, настоящая беда...

Таких серьезных неприятностей с моим снаряжением пока еще не случалось. Тем не менее я в своей практике не раз сталкивался с различными поломками снаряжения, так что наверняка и теперь смогу найти какой-нибудь выход. Отремонтировать в море вышедшую из строя жизненно важную систему и наладить ее работу с помощью подручных средств — задача, всегда волнующая и увлекательная. Иногда я спрашиваю себя: а не является ли одним из мотивов, побуждающих человека принимать участие в океанских гонках и плаваниях, желание оказаться за предельной чертой, где все против тебя, а ты все равно находишь выход из положения? Очень часто успешное преодоление этих неожиданных трудностей доставляет больше морального удовлетворения, чем удачное плавание в благоприятных условиях и даже чем победа в гонке. Недаром ведь в бесчисленных книгах о морских приключениях красной нитью проходит рассказ о преодолении различных трудностей. Мне доводилось чинить сломанные мачты и Рули, заделывать пробоины в корпусе и справляться со множеством более мелких неполадок. Вот и сейчас я думаю, что, несмотря на скудный запас подручных средств, починить ружье — не такая уж сложная задача.

Сейчас очень важно сохранять спокойствие. Успех или неудача ремонтной операции будет зависеть от всяких мелочей. Как и во всем остальном, здесь меня устраивает только успешное решение. Поэтому никакой спешки, все нужно делать правильно и надежно. А порыбачить можно и завтра. Стрела и ружье никаких повреждений не имеют. Не хватает только источника метательной энергии. Устанавливаю стрелу на цевье ружья обычным образом, но при этом выдвигаю ее из пластмассовой обоймы на конце ружья вперед .насколько возможно, чтобы увеличить длину своего оружия. Потом приматываю стрелу к цевью двумя длинными бензелями, причем использую для этой цели толстую льняную бечевку, потому что она обладает важным преимуществом по сравнению с синтетической — при намокании и высыхании она дает усадку, вследствие чего обтягивается и вся обвязка. Но гладкая стрела все еще вращается вокруг своей оси, и поэтому я добавляю к ней третий бензель. Каждый из них обтянут несколькими поперечными шлагами бечевки. Это не даст бензелю случайно ослабнуть и распуститься. На хвосте стрелы есть специальные выемки, предназначенные для сцепления се со спусковым механизмом в корпусе ружья. С помощью нескольких петель бечевы, закрепленных на этих выемках, соединяю стрелу с рукояткой ружья, чтобы пойманная рыба не могла ее выдернуть.

Я сознаю, конечно, что эта хлипкая острога едва ли годится для охоты на такую крупную рыбу, как дорада. Обычно при подтягивании загарпуненной рыбы на стрелу действует только растягивающая сила. А мне придется поражать добычу ударом собственной руки, причем ружье в основном будет испытывать нагрузку не на растяжение, а на сжатие. При подъеме тяжелой рыбы на борт на конец этого импровизированного копья будет действовать также значительная изгибающая сила. Тем не менее мой новый гарпун выглядит достаточно крепким, и я готов немедленно приступить к его испытанию. Секрет успеха теперь заключается для меня в терпении. Если раньше стрела из ружья выбрасывалась упругой тетивой, то сейчас я должен буду пронзить толстенную дораду копьем, полагаясь на свое проворство и действуя только за счет мускульной силы. Левым локтем я опираюсь на верхнюю бортовую камеру моего надувного плота и слегка придерживаю пальцами стрелу. Правой рукой я держу рукоятку нового оружия на уровне щеки и, весь напрягшись, замираю в ожидании. Линией прицела мне служит цевье, а небольшое покачивание взад-вперед обеспечивает определенный сектор ведения огня. На поверхности воды я провожу воображаемый круг диаметром около фута, в пределах которого я могу нанести удар, не отрывая опорного левого локтя. Без опоры я вряд ли попаду в цель. Радиус поражающего действия такого копья составляет три-четыре фута вместо прежних шести. Мне необходимо дождаться, пока какая-нибудь рыба не окажется прямо под нацеленным копьем. Тогда поверхностное преломление, из-за которого ты видишь рыбу там, где ее на самом деле нет, окажется минимальным. В удар надо вложить одновременно как можно больше силы и ловкости: резкий выброс руки, выпад всем телом, точное попадание в цель. Удар надо наносить мгновенно, потому что дорада — очень проворная рыба; но этому тоже можно научиться. Хотя стоит оторвать левую руку от опоры, и никакой надежды на успех практически не останется. Я вижу, как повсюду вокруг шныряют дорады, но жду, когда одна из них войдет в мой сектор «обстрела». Когда стоишь неподвижно, минуты кажутся часами. Чувствую, как постепенно превращаюсь в античную бронзовую статую лучника с утраченным луком.

Тычки снизу теперь служат мне предупреждающим сигналом. Я поглубже вдавливаю колени в мягкое днище, подманивая любопытных дорад поближе. Толчок— бум! — и из-под плота выскальзывает большая рыбина: слишком далеко вправо. Бум! — на этот раз слишком уж слева. Бум! — и прямо по центру показывается рыбья голова. Давай! Всплеск, удар! Копье рвется из рук, вспененная вода, расплывающееся облако крови. И вот дорада уже в воздухе. Какая громадина! Кровь брызжет фонтаном. Ох! Меня словно веслом огрели, когда рыбина соскальзывает ко мне по копью. Не дай ей уйти, затаскивай на плот, да живее! Она яростно бьется, во все стороны брызжет кровь. Осторожно с наконечником, последи за острием, дурак! А теперь бросай ее на пол, навались сверхy! Огромное тело с квадратной головой на мгновение замирает под моим коленом, когда я придавливаю его всей своей массой. Рыбьи жабры вздымаются в такт моему тяжелому дыханию, я ухитряюсь ухватиться за копье по обе стороны ее тела и получаю секундную передышку. Рыбина лежит, распластавшись поперек всего плота, и в боку у нее зияет дыра размером с мой кулак. В углублении, образовавшемся в днище под вторым коленом, плавают сгустки крови.

превращаюсь в античную бронзовую статую лучника

Чувствую, как постепенно превращаюсь в античную бронзовую статую лучника с утраченным луком.

Хлоп, хлоп, хлоп! Лечу навзничь, сбитый с ног оглушительными шлепками вырвавшегося на свободу хвоста, рыбина начинает судорожно метаться, пытаясь выскочить. Острие! Прежде всего — где острие? Вдруг резкая боль вспыхивает в кисти, потом — в лице. Сейчас она вырвется! На ощупь нахожу наконечник пляшущего вокруг меня копья. Наконец мне удается опять совладать с рыбой, бросив ее на подстилку из спальника и экипировочного мешка, и зарыть опасное острие в глубину толстой ткани. Мы оба задыхаемся. Мне никак не дотянуться до ножа. Взгляд рыбы беспокойно перебегает с одного предмета на другой — ей осталось мало времени, и она это знает. Хлоп, хлоп, хлоп! Она опять вырывается. Не зевай! Левую руку ожгло словно огнем. Дави ее, дави! Хвост сокрушительно хлещет по чему попало, будто пастушеский бич. Мы опять сплетаемся в объятии на мешке. Навалившись сверху, что есть мочи прижимаю ее ногами. Жабры тяжело ходят вверх-вниз. И вот в моей руке нож. Вонзаю его в рыбу, он натыкается на что-то твердое. Это позвоночник. Нажимаю сильнее, и позвоночник переламывается. Жду. Рыба все еще дышит. Потом дыхание замедляется, исчезает... Все... В другой раз мне этого уже не сделать.

Не верится, что во время схватки плот не был продырявлен. Тщательно осматриваю копье, стрела лишь чуть-чуть погнулась, а бензели держатся. Напряженно прислушиваюсь, но шипения выходящего воздуха не слышно нигде. Надувные камеры по-прежнему тверды. Повсюду валяются развороченные внутренности, все залито кровью и наверняка не только рыбьей. Впредь постараюсь выбирать самок, они помельче. А еще перед началом охоты буду соответствующим образом подготавливать свое снаряжение. Сначала накрою как можно большую площадь днища парусиной, потом положу на нее разделочную доску, у правого борта помещу экипировочный мешок, поверх него положу спальник, чтобы прикрыть надувные камеры. С тех пор как я наладил солнечный опреснитель, это первая серьезная авария снаряжения, которую я с успехом ликвидировал.

Несколько часов уходит на разделку рыбы. Сначала я разрезаю ее на четыре больших куска, плюс хвост и голова. Потом режу кусок на четыре продолговатых ломтя, по два с каждого бока, которые нарезаю, наконец, тонкими ломтиками, и нанизываю все это богатство на веревку. Записываю в своем бортжурнале, что в тюрьме, где я сейчас томлюсь, странные порядки: меня здесь морят голодом, но порой подбрасывают фунтов двадцать изысканного филе.

Первые недели моего незапланированного вояжа на плоту минули благополучно, настолько благополучно, насколько можно было ожидать. Я благополучно покинул борт тонущего «Соло», адаптировался к новой жизни, и к тому же у меня сейчас больший запас пищи и воды, чем имелось сначала.

Так что положительные моменты налицо. Все отрицательные еще более очевидны. Нехватка углеводов, Сахаров и витаминов иссушила мое тело. Я сильно потерял в весе. Вместо упитанного зада Теперь торчат одни кости. Я стараюсь проводить как можно больше времени стоя, но ослабевшие ноги мои исхудали и болтаются, точно веревки с двумя узлами вместо коленей. Раньше я не мог обхватить свое бедро обеими ладонями, а сейчас делаю это запросто. Руки и грудь тоже похудели, но благодаря постоянному физическому труду остались сравнительно сильными. Каким образом в моем организме происходит перераспределение тепла и энергии, почему они в первую очередь поступают в жизненно более важные системы, как вообще тело умудряется сохранять свою активность за счет беспощадного самосожжения плоти — все это выше моего понимания; изобретательность природы изумляет и даже развлекает меня. Записываю в бортжурнале: «На этом гусенке больше нет ни капли жира!»

Порезы на коленях никак не заживают, на месте остальных образовались толстые рубцы. Похоже, что никогда не затянутся и десятки мелких царапин на руках от ножа и рыбьих костей. Рубцовая ткань нарастает вокруг ран в виде маленьких вулканов, внутри которых зияют несохнущие кратеры. Я постоянно протираю свою «Уточку» губкой и все равно сижу в сырости. От длительного воздействия соленой воды на теле у меня появляются мелкие нарывы, они постепенно разрастаются, прорываются и оставляют после себя глубокие язвы. Язвы растут вширь и вглубь, как будто бы в них по капле вводят кислоту. Однако нельзя не признать и определенных успехов в моей неустанной борьбе с сыростью: пока что на мне всего десятка два таких открытых язв диаметром около четверти дюйма, расположенных на бедрах и на лодыжках. Подушка и спальный мешок, просохнув, покрылись коркой соли, которая разъедает мои раны.

3 марта, день двадцать седьмой

СВЕТАЕТ. НАЧИНАЕТСЯ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ день плавания «Резиновой Уточки-Ш». Сворачиваю в трубочку входной полог тента и подвязываю его, чтобы меня не хлестала по спине мокрая тряпка. Высунув голову наружу, оборачиваюсь в сторону кормы и смотрю, как восходит солнце, охваченный благоговением ребенка, который впервые наблюдает это явление. Замечаю положение светила относительно плота.

Складки на обмякших за ночь надувных камерах шевелятся и чавкают, точно беззубые рты, пережевывающие полоски клеевых швов и сделанные мелом отметки инспекторов, осматривавших плот. Порой меня занимает вопрос: кто были эти люди и что они поделывают сейчас? Надеюсь, у них все в порядке. Они хорошо выполнили свою работу, и я им очень признателен. Вставляю шланг воздушной помпы в твердые белые соски и начинаю качать — занятие столь же нескончаемое и неблагодарное, что и мытье посуды, и изнурительное, как марафонский пробег. На пальцах у меня огромные мозоли, натертые о кольцевые ребра помпы. При каждом сдавливании она издает короткий тонкий звук, похожий на плач говорящей куклы. Уух, уух, уух, уух, раз, два, три, четыре... уух, уух, уух, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Тяжело пыхтя, на миг прерываю работу и пробую камеру на ощупь — нет, она еще не достигла твердости арбуза, надо продолжать. Потом наступает очередь нижней камеры. Этим упражнением я занимаюсь четыре раза в сутки: в полдень, на закате, в полночь и на рассвете, В первое время достаточно было шестидесяти качаний ежедневно; теперь же мне приходится сдавливать эту проклятую машинку больше трехсот раз.

Опреснитель обмяк. Каждое утро я надуваю его, выливаю накопившийся дистиллят и заменяю остаток морской воды свежей. Затем встаю на ноги и оглядываюсь вокруг. Это весьма сложное дело. Если на прочной палубе большого судна стоять можно совершенно свободно, то здесь мои ноги взлетают и проваливаются на каждом прокатывающемся подо мной гребне. Крошечные пузырьки воздуха булькают на днище плота и щекочут мне подошвы. За прошедшие недели кожа на них стала мягкой и нежной. Я осторожно опираюсь на тент, опасаясь, что от сильного или резкого движения он, спружинив, выбросит меня за борт. Стояние на моем плоту чем-то напоминает пешую прогулку по воде.

В этот час рядом нет ни одного живого существа, кроме качурки и изящного буревестника. Похоже, что качурка, как и я, чувствует себя здесь явно не в своей тарелке — птица суетливо и неуклюже порхает вокруг с таким видом, словно крылья едва держат ее в воздухе и она вот-вот плюхнется в воду. В действительности же у нее нет причин для беспокойства. Мне приходилось видеть качурок во время такого шторма, который, казалось бы, должен был смести этих почти невесомых пичуг с лица Земли; они же деловито сновали в провалах между водяными горами. В крошечной качурке и даже в гораздо более крупном буревестнике мяса совсем немного, но я все равно постараюсь изловить этих птиц, если только, конечно, они осмелятся приблизиться. Обе птицы относятся ко мне с опаской и не выказывают желания поближе познакомиться. Иногда они пролетают совсем близко и так и зыркают черными бусинками глаз, рассматривая мой плот. А я могу следить за полетом буревестника часами. Эти птицы редко машут крыльями, даже если на море стоит штиль. Скользя по прямой над самой водой, они умело используют эффект экранирующей поверхности. Описывая огромную дугу под самыми облаками, они обрушиваются с высоты и мчатся так низко, что порой почти касаются воды кончиками крыльев. По-моему, буревестники божественны в своем изяществе! Вид этой птицы заставляет меня почувствовать собственную неуклюжесть и напоминает, сколь слабо приспособлено мое существо к миру океана.

В книге Робертсона есть таблицы солнечного склонения, с помощью которых я определяю свой курс в момент восхода солнца. То же самое можно делать и на закате. Ночью я произвожу определение сразу по двум ориентирам: Полярной звезде и созвездию Южного Креста. Этим непогрешимым, вечным, стопроцентно надежным компасом меня снабдило само провидение. Скорость своего движения я оцениваю, засекая время прохождения клочка водоросли от «Резиновой уточки» до прикрепленного на лине за кормой буйка с вешкой. Раньше я уже вычислил, что это расстояние составляет около 70 футов, или же 1/90 морской мили. Таким образом, если водоросль или другой какой-либо плавучий предмет достигает буйка за одну минуту, то это значит, что я двигаюсь со скоростью 2/3 миль в час, или 2/3 узла, преодолевая за сутки 16 миль океанского пути. Я рассчитал таблицу величины дневного перехода для различных значений времени — от 25 до 100 секунд, что соответствует суточному переходу от 9,6 до 38,4 миль. Но ни разу мне не случилось проплыть за день 38 миль.

У меня с собой только генеральная карта Атлантики, выполненная на одном листе. Вряд ли имеет смысл ежедневно отмечать на ней этапы моего черепашьего хода, но зато каждые два дня я добавляю к линии проделанного пути сразу от одной восьмой до четверти дюйма, утешая себя при этом мыслью, что мне всего-то и остаются сущие пустяки — каких-то шесть дюймов по карте!

Я совершенно убежден, что мы, то есть я и «Уточка», добрались уже до трассы активного судоходства и скоро нас здесь кто-нибудь заметит, хотя, конечно, вполне может статься и так, что мы разминемся со всеми судами. Запускать аварийный радиомаяк я считаю бессмысленным, так как его батареи наверняка уже основательно подсели. Лучше дождаться появления каких-либо признаков суши или самолетной трассы и только тогда предпринимать новую попытку. Но едва мы достигаем предполагаемой границы зоны судоходства, ветер тут же усиливается. Видимо, зефир вознамерился побыстрее протащить через нее мой плот, чтобы нас никто не успел обнаружить. Я не слишком огорчаюсь — напротив, меня скорее даже радует быстрое и целенаправленное движение.

Акулы не появляются. Не очень-то много встречается и судов: за шесть дней я заметил всего только один теплоход, движение на океанской дороге довольно редкое.

Ну что ж, погода стоит для моей посудины благоприятная. Ветер достаточно силен для того, чтобы мы уверенно продвигались к Америке, но не настолько силен, чтобы развести опасную волну. Если только на нас не набежит какой-нибудь шаловливый барашек из морского стада, то «Уточка» не опрокинется. Она резво скатывается с волновых склонов, скользит по ним мягко и умиротворенно. В моем воображении возникает фантастическое видение: чудесный космический корабль, величественно и плавно скользящий сквозь бесконечное пространство... Очарованный этими грезами, рисую в бортжурнале мою «Резиновую уточку» в виде летающей тарелки, по периметру которой проходит широкий пояс, усеянный множеством огоньков. Она летит в космическом пространстве, наполненном звездами, планетами и рыбами.

Подходит время завтрака. Я усаживаюсь на свой матрас и приваливаюсь спиной к экипировочному мешку. В ожидании дневного тепла набрасываю на ноги спальник. Развешенные на шнурах рыбные ломтики за два дня уже наполовину высохли и их можно жевать. Дорады выходят на дневное дежурство в море и на прощание несколько раз пинают «Уточку» снизу.

Восемь добытых нелегкой ценой пинт воды я бережно храню в трех банках, в двух пластиковых мешках и в расходной емкости. Моя мясная лавка доверху набита рыбными палочками. Для переваривания сырого рыбного белка организму требуется меньшее количество воды, чем для усвоения жареного или сушеного, поэтому я стараюсь побыстрее съесть как можно большую часть своего улова. С течением времени рыба все более засыхает, в связи с чем я перехожу на режим строжайшей экономии и затеваю очередную рыбалку.

Определенное беспокойство вызывает у меня состояние кишечника. Дугал Робертсон описывает случай отсутствия всяких проявлений кишечной деятельности у одного пережившего крушение человека в течение тридцати дней. В принципе, это можно объяснить незначительным объемом принимаемой пищи, вследствие чего в кишечник просто очень мало что попадает. Я не чувствую никаких позывов, но меня беспокоит геморрой. Ведь если кишечник внезапно заработает, то передо мной вплотную встанет угроза серьезного кровотечения, которое очень трудно будет остановить и залечить. Я делаю упражнения, позаимствовав кое-что из гимнастики йогов: наклоны, повороты, изгибы, потягивания, и постепенно учусь согласовывать свои движения с наклонами, изгибами и колебаниями моей подвижной водной опоры. На тридцать первый день геморрой уменьшается, а небольшой понос отметает мрачные опасения.

Заниматься гимнастикой я могу заставить себя только ранним утром, в сумерках или ночью. Около полудня температура подскакивает выше 30 °С, хотя вполне возможно, что она поднимается и до 300 °С. Я не потею, потому что в моем организме слишком мало влаги. Воздух под тентом плота застаивается и перенасыщается сыростью. В такие часы моя главная задача — поддерживать себя в сознании и присматривать за опреснителем. Голова предательски клонится. Нужно встать, выглянуть наружу. Медленно, потихоньку поднимаюсь на колени, всматриваюсь в играющую бликами голубую воду. Становится лучше, но надо подождать еще несколько минут. Стараюсь сфокусировать взгляд, но глаза не слушаются и то и дело закрываются. Хватаю пустую банку и с всплеском погружаю ее в океан. Лишь бы только не утопить ее, ведь однажды такое уже случилось. Наполнив банку, поднимаю ее над собой и опрокидываю на свои спутанные волосы. Струя прохладной воды массирует шею и приносит облегчение. Еще и еще раз зачерпываю из Атлантического океана, воображая себе, что я зарываюсь в высокую влажную траву где-нибудь в тени развесистой ивы.

Теперь можно потихонечку поднять голову. Поглядеть вправо. Поглядеть влево. Так, хорошо. Приподняться на одной ноге, разогнуть другую. Встать. «Ты отличный парень!» — громко хвалю сам себя, раскачиваясь в полубессознательном состоянии из стороны в сторону. Надень, что таким способом я смогу немного охладиться и проветрить голову. Ветер мгновенно высушивает капли воды, сбегающие по телу и отбирающие лишнее тепло. Иногда этот ритуал помогает. Тогда я выпрямляюсь и в течение нескольких минут сохраняю вертикальное положение. Но бывает и так, что невыносимая тяжесть наваливается на голову, перед глазами мелькают голубые туманные вспышки, и я валюсь с ног, сосредоточив весь остаток сил только на том, чтобы не выпасть при этом из плота. И все же я сейчас нахожусь в лучшей форме, чем предполагал раньше, размышляя о будущем, которое теперь уже настало, хотя в полуденное время я действительно «не способен к координированным действиям», как сухо квалифицирует это состояние Робертсон. Если только мне удастся не потерять контроль над собой, то я непременно доберусь до Антильских островов. Но как долго я смогу еще продержаться в этом аду?

Прикидываю свое местоположение. По моим оценкам выходит, что я нахожусь в 1000 милях к востоку от Гваделупы. В среднем за сутки я покрываю 25 миль. Значит, общая продолжительность моего плавания составит семьдесят дней. Если, конечно, мне посчастливится не проскочить мимо этого острова. Я могу немного регулировать направление дрейфа по ветру с помощью тента, а натянутый за кормой линь расположен под небольшим углом, значит «Уточка» направляет свой неспешный бег на запад с небольшим отклонением к югу.

В письмах, отправленных родителям и друзьям с Канарских островов, я писал: «Ждите меня на Антигуа около 24 февраля». Назначенный срок миновал неделю назад. Правда, в тех же письмах я предупреждал, что пассат в это время года дует еще не в полную силу и я могу задержаться с прибытием до 10 марта. Эта дата наступит еще через неделю, и если тогда начнутся поиски, то вряд ли они увенчаются успехом: ведь я буду все еще слишком далеко в открытом море. По-прежнему вся надежда на то, что меня подберет встречное судно; дома еще нескоро начнут обо мне беспокоиться.

В сотне футов перед «Резиновой уточкой» быстрыми рывками чертит зигзаги акулий плавник. Он невелик, но я все-таки рад, что его обладательница не выказывает к нам интереса. Акула огибает плот и держит путь против ветра на восток в поисках пищи, которую несет Северное Экваториальное течение.

Как и большинство хищников, акулы остерегаются серьезных схваток; покалеченная и ослабевшая акула не может охотиться и рискует вдобавок стать жертвой своих же сородичей. По этой причине акулы начинают нападение с пробного толчка. Если жертва не защищается, акула ее хватает. Они глотают все без разбору.

В акульих желудках можно найти все что угодно, даже лицензионные пластинки и якоря. Узнать бы, как они относятся к резиновым плотам! Я очень рассчитываю, что проверочные толчки позволят мне отвадить от себя непрошеных визитеров. Но с другой стороны, мне вспоминается фильм «Челюсти». Я слышал, что после его выхода на экран были выловлены по крайней мере две большие белые акулы, не уступающие по размерам механическому чудовищу, сыгравшему главную роль в этом фильме: длиной оно было футов двадцать пять, а весило около четырех тонн. Поведение большой белой непредсказуемо. Это настолько огромные, свирепые и сильные хищники, что у них нет естественных врагов, и поэтому они никогда не утруждают себя предварительной проверкой. Их атака внезапна, а мощь такова, что они вдребезги разносят небольшие суда и нападают даже на китов.

Кроме того, существуют еще и косатки, или киты-убийцы. Известны случаи, когда под их ударами гибли сравнительно крупные яхты. Я смотрю на свое копье из алюминия и пластика, которое весит не больше двух фунтов. Укол таким оружием для небольшой акулы будет, наверное, точно укус москита. А в полуденные часы я вообще вряд ли сумею оказать ей хоть сколько-нибудь заметное сопротивление. Хорошо бы поскорее выбраться из этих мест.

Ночами я дрожу от холода, днем изнываю от жары, и только рассветы и сумерки дарят мне непродолжительный отдых. Едва солнце скрывается за горизонтом, как все вокруг тут же начинает охлаждаться. Я устраиваюсь в той же позе, что и по утрам, накрываю ноги спальным мешком, подкачиваю обмякшее тело моей «Уточки» и любуюсь небесной феерией. Ослепительно белый диск время от времени пронзает своим лучом громоздящиеся у горизонта кучевые облака. На Антигуа время только перевалило за полдень. Если бы мой плот шел хотя бы со средней скоростью три узла, я бы давно уже был бы в тихой гавани. Ничего, как-нибудь доберусь, если только найду в себе такие силы, о которых даже и не подозревал в прежней жизни.

Клубящиеся облака уплывают за горизонт, и я принимаюсь за обед. Следя за тем, чтобы разнообразить свой стол, я выбираю различные куски: длинные мясистые кусочки заменяют мне сосиски, к ним я добавляю немного жирной тешки, да еще коричневого хрустящего балыка. Разломав хребтину, выжимаю на доску желеобразную жидкость из позвонков. Из хребта я вытягиваю длинную макаронину и кидаю ее в собранную жидкость—и у меня готов бульон с лапшой. Невидимая нянюшка приговаривает надо мной: «Кушай, голубчик, кушай, бедненький! Вот поешь бульончику и поправишься». После бульона на столе появляется роскошная вырезка из мясистых спинных ломтиков. Самые сухенькие я отбираю отдельно. Это сухарики. Самое вкусное—внутренности. Правда, жевать рыбьи потроха — все равно что грызть автопокрышку фирмы «Унирояль», поэтому я и не пытаюсь этого сделать, но все остальное поглощаю с наслаждением, особенно печенку, икру, молоку, сердце и глаза. Глазные яблоки с жидким содержимым имеют около дюйма в диаметре и на вкус просто восхитительны. Их тонкая жесткая оболочка напоминает целлулоидные шарики для пинг-понга. Я прокусываю ее, и в рот мне брызжет сильная струя жидкости, которую я закусываю вязкими росинками хрусталиков и тонкими листиками зеленой роговицы.

Все больше времени я провожу в мечтах о пище, Перед моим мысленным взором во всех подробностях предстает тот самый ресторанный зал в моей гостинице. Вокруг стола гостеприимно расставлены стулья, я сажусь и просматриваю меню. Маленькие слоеные валованчики, начиненные крабами под хересом уложены поверх рисового плова с жареным миндалем. На круглом подносе лежат сдобные булочки, только что вынутые из печки. Масло так и тает на кусочке теплого хлеба. Воздух напоен ароматами пекущихся пирогов и шоколадной глазури. Соблазнительные горки прохладного мороженого упорно повторяются в моих видениях. Я стараюсь их отогнать, но они назойливо преследуют меня в бессонные ночные часы. Муки голода донимают меня даже во время еды.

Большую часть воды из своего суточного рациона я приберегаю на десерт. С тех пор как я восстановил свой водный запас, я могу позволить себе выпивать полпинты воды днем, три четверти пинты за обедом, и еще несколько унций у меня остается на ночь. Я не тороплюсь проглатывать воду и держу ее во рту, пока она не всосется. Когда я вернусь в цивилизованный мир, вряд ли даже мороженое в разгар знойного дня сможет доставить мне такое же удовольствие.

В эти мирные мгновения я, как ни странно, воспринимаю выпавшие мне лишения как некий особый дар. За два часа ежедневной рыбалки я обеспечиваю себя пищей, под прорезиненным тентом нахожу кров. Прежняя жизнь кажется мне сейчас полной ненужных сложностей. Впервые я отчетливо осознал громадную разницу между человеческими потребностями и человеческими желаниями. Дома у меня всегда было все необходимое — пища, кров, одежда, общение,— однако я частенько бывал недоволен, когда не получал всего, чего мне хотелось, когда люди не оправдывали моих ожиданий, когда мне не удавалось добиться поставленной цели или когда мне не хватало каких-нибудь материальных благ. Выпавшие на мою долю испытания одарили меня таким богатством, которое в жизни важнее всего. Я стал ценить каждое мгновение, когда меня не донимают ни боль, ни отчаяние, ни голод, ни жажда, ни одиночество. Ведь даже здесь передо мной открыты бесценные сокровища. Выглядывая наружу, я вижу лик Господен в ровно идущих волнах. Божественная благодать разлита в скользящем движении дорады. Живое дыхание Бога изливается с небес, и я чувствую его на своей щеке. Я вижу, что весь мир сотворен по образу Его и подобию. Но тем не менее, несмотря на постоянное присутствие Бога, мне чего-то не хватает. Это не еда и питье. Мне нужно духовное общение с людьми. Мне мало мгновений покоя, веры и любви. Мне нужен корабль. Да, мне по-прежнему нужен корабль.

Море разгладилось. Полный штиль. В душе моей нарастает восторг: это как симфоническая музыка, что начинается очень тихо, а потом все крепнет и крепнет, пока не захватывает каждого слушателя целиком, заставляя его сердце биться в унисон со всеми. Я поднимаюсь, чтобы обозреть горизонт. За кормой на глазах вырастают могучие кряжи кучево-дождевых облаков. С их темных плоских подошв срывается дождь, а белоснежные пышные вершины высоко вздымаются вверх, рассыпаясь там на мириады легчайших водяных кристаллов. Перед стеной облаков и серой сеткой дождя движется голубая полоска неба. Внезапно под кистью невидимого живописца от края до края горизонта перекинулась разноцветная радуга. Вершина гигантской дуги, скрытая клубящимися облаками, стоит в самом зените, в десятке тысяч футов над моей головой. Прохладный бриз ласково овевает мне лицо, шуршит потревоженное полотнище тента. По тускло-серой морской глади побежали белоснежные трещины, Вдруг далеко на западе между причудливыми громадами небесных гор вспыхивает солнце и замирает на линии горизонта. Струящееся от него тепло согревает мне спину, а тент загорается оранжевым огнем. От второго мазка незримой кисти под первой радугой загорается вторая. Меж двух разноцветных арок натянут серый шатер облаков, позади них простирается ослепительно яркая синева. Я проплываю, словно под сводами небесной аркады, сияющей невиданными красками и поражающей нечеловеческим величием. Вокруг высоко взлетают над водой дорады, точно стараясь допрыгнуть до самых облаков, и заходящее солнце сверкает на их блестящих спинах. Я удобно стою на своем плоту, спиной к солнцу, и на лицо мне падают первые прохладные струи дождя. Дождь наполняет мою чашу и омывает мое тело. Далеко на юге и на севере концы радуг тонут в море. Я увидел концы двух радуг и, хотя нет под ними золотого клада, знаю, что обрел сокровище, пусть и не того чекана, о котором когда-то мечтал.

Феерический спектакль продолжается. Разливаю по емкостям скопившуюся дождевую воду, натягиваю на себя спальный мешок и закрываю глаза. Все тело мое измучено, но я чувствую удивительное умиротворение—как будто мне удалось ненадолго ускользнуть из адского плена. Это благостное состояние продолжается три дня. Все переменчиво — иногда жизнь меняется в лучшую, иногда в худшую сторону, и ничто не бывает вечным.

6 марта, день тридцатый

К ВЕЧЕРУ 6 МАРТА ОПЯТЬ РАЗГУЛИВАЕТСЯ ВЕТЕР. Заснуть совершенно не удается, потому что меня всю ночь швыряет, как в вибробарабане. Огромные волны обрушиваются на «Резиновую уточку», Наутро скорость ветра доходит до 40 узлов. Интересно, а не способен ли этот ураган поднять нас в воздух и доставить прямехонько на Антигуа? О наблюдении за обстановкой не может быть и речи. Вход туго зашнурован. Невозможно даже проверить опреснитель. Если бы только у меня были окошки, я увидел бы, что творится снаружи, прежде чем почувствовать это на собственной шкуре, и, возможно, высмотрел бы какое-нибудь судно, которое вызволило бы меня из этого бурлящего ада.

Терпеливо дожидаясь, когда уляжется шторм, жую сушеную рыбу. Кожа дорады так груба, что не укусишь, и я обдираю мясо с нее зубами. Вдруг я обнаруживаю у себя во рту какой-то острый твердый предмет, похожий на осколок кости. Выудив его наружу, я вижу, что это обломок пластмассовой коронки, установленной на одном из моих передних зубов. В дни моей молодости эта коронка несколько раз спадала с зуба, и у меня сохранились чрезвычайно живые воспоминания о том, как жуткая боль от обнаженного нерва отдавалась в голове. Сейчас, правда, часть коронки уцелела и еще прикрывает нерв, но она расшаталась и вряд ли долго продержится.

Сквозь тент непрерывно сочится вода. Восьмого марта «Резиновую уточку» с головой накрывает большая волна. Вычерпав из кубрика несколько ведер воды, я приступаю к процедуре выкручивания груды размокших тряпок, в которую превратился мой спальный мешок. Коронка уже окончательно отвалилась, но зуб, как ни странно, не болит. Благодарение небесам за это маленькое чудо! Нерв, должно быть, погиб. Я не спал уже двое суток. Кожа моя побелела и совершенно сморщилась. Со всклокоченных волос стекает вода. Я весь облеплен рыбьей чешуей, похожей на блестки лака для ногтей. Щербатый рот довершает картину. Наверное, я такое пугало, что страшно смотреть. Ну что ж, мы, плотовики, не можем постоянно сохранять привлекательную наружность.

Двумя часами позже «Уточку» снова захлестывает. Я сижу посреди плавающего барахла, измученный, убитый, и тут выдержка мне изменяет. Размахивая кулаками, брызгая слюной, как припадочный, я ору: «Ах, ты, сукин сын, дрянь поганая — океан!» И в течение следующих пяти минут я занимаюсь тем, что на все лады кляну ветер и волны. А потом разражаюсь рыданиями: «За что? За что это мне? Я хочу вернуться домой, вернуться домой—и только! За что мне не дают вернуться домой?»

В глубине души я слышу другой голос, который распекает меня за эту ребяческую выходку, но я не могу совладать с собой и с надрывом обрушиваюсь на доводы рассудка: «Плевать я хотел на всякие увещевания! Я болен, голоден, устал, мне страшно, наконец! Мне хочется плакать!» Что я и делаю.

Откуда мне знать, что в этот самый день, а возможно и в этот самый момент мой отец набирает телефонный номер береговой охраны США, чтобы уведомить их, что яхта «Наполеон Соло» не прибыла в срок в порт назначения. А незадолго до этого моей матери приснился страшный сон: она увидела, что я тону в темной воде и не могу выплыть на поверхность. Она проснулась в холодном поту, дрожа, словно в ознобе, и с тех пор жила в ужасном напряжении, ожидая известий обо мне. Известий не было.

Спустя несколько минут горячка моя прошла. Я вновь взялся за бесконечное, изнурительное вычерпывание воды и выжимание своих вещей. Может быть, вернувшись домой, мы устроим пикник для друзей и соседей. Да, надо вернуться, чтобы устроить пикник. На берегу пруда, под соснами, по свежеподстриженной траве будут бегать дети, и в воздухе будет звенеть смех. Да, все это когда-нибудь еще будет. Целая туша будет жариться на вертеле, а рядом будут разложены горы салата и мороженого. Люди спросят меня, как все это было. И я отвечу, что это было мерзко, все было мерзко — от начала до конца. Все складки моего плота были покрыты противной вонючей слизью. Сплошная гадость и никакого удовольствия. Делаешь то, что следует, по необходимости, и больше ничего. Я расскажу, как мне опротивело море, которое бабахало у меня под ухом, точно там шла пальба из крупнокалиберной винтовки, обрушивало на меня град ударов, растравляло незаживающие раны на моем теле; расскажу, как я изнемогал в неравной борьбе. Неделями длился наш бесконечный поединок без перерывов между раундами. Мне ненавистно даже снаряжение, которое спасло мне жизнь — примитивный плот, эта жалкая свинская карикатура на судно, гнусный резиновый тент, от которого безнадежно портилась драгоценная пресная вода. Мне было ненавистно собирать льющийся с неба дождь в ту же посуду, которая служила мне отхожим местом. Мне было ненавистно втаскивать на борт прекрасные морские создания и, подобно дикому зверю, рвать на части их грациозные тела. Мне было ненавистно считать каждую минуту в течение тридцати двух дней. Ненавижу!.. Ненавижу!..

Я и не предполагал раньше, что в человеке одновременно может уживаться такая ненависть и такая тоска. Как бы то ни было, но я еще доберусь до своего дома. Я должен сделать это. Неужели ветер немного ослаб, или мне это только кажется?

10 марта, день тридцать четвертый

НЕТ, НЕ ОСЛАБ. ЕЩЕ ДВА ДНЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ буря, и жизнь моя—сущий ад. Но мне все же удалось поймать еще одного спинорога — это уже третий по счету — и одну дораду — это уже четвертая. Дорада снова погнула мою острогу. Впредь надо ограничить себя в охоте и беречь снаряжение. Кто знает, сколько еще дорад способно выдержать это самодельное оружие, прежде чем окончательно выйдет из строя? И кто знает, сколько времени мне еще придется им пользоваться?

Полчаса тому назад водосборный мешочек солнечного опреснителя был почти полон. Сейчас он обмяк и опустел. Повинен в том крошечный прокол в одной из его стенок, сделанный острым шипом спинорога, будь он неладен. Из-за этого я потерял около шести унций пресной воды. А ведь это полдня жизни, дружище! Как тебе улыбается перспектива умереть за полдня до того, как тебя снимут с плота?

К 11 марта погода снова налаживается, и моя жизнь возобновляет привычное уже размеренное течение. Я нахожусь примерно на полпути к Вест-Индии. Еще раз мне предоставляется возможность сосчитать милости, которыми одарила меня судьба. «Соло» оставался на плаву достаточно долго для того, чтобы я успел прихватить необходимые вещи. Все мое снаряжение действует исправно и к тому же вполне меня удовлетворяет. Занятия альпинизмом, туристские походы, выучка бойскаута; строительство яхты, парусный спорт, инженерный опыт и та жизнестойкость, которую воспитала во мне семья, дают мне силы и умение приспособиться к условиям обитания на этом крошечном плавучем острове. Несмотря ни на что, я жив и продвигаюсь к цели. Все это похоже на чудо.

13 марта, день тридцать седьмой

ТРИНАДЦАТОГО МАРТА, ОДНАКО, ОСОБОЙ бодрости духа я в себе не ощущаю. Из-за плохой погоды последняя дорада у меня так и не высушилась: она прогоркла и превратилась в клейкую массу. Я почти ничего не успел съесть — большую часть пришлось выбросить за борт. На гимнастику йогов уходит много сил: если раньше я проделывал все упражнения за полчаса, то сегодня это занимает уже целых полтора. Даже в мирный час вечернего покоя мне кажется, что я уже недолго протяну.

Сейчас уже недостаточно делать самое необходимое и сберегать силы. Надо во что бы то ни стало привести себя в форму. Нужно больше еды. Втаскиваю на борт тянущуюся за кормой на буксире «морскую ферму», и острием ножа отковыриваю обосновавшихся там морских уточек. В питьевую воду добавляю немного ржавчины, соскобленной с металлических банок, в надежде несколько пополнить запасы железа в своем организме и таким образом уменьшить анемию.

Я обращаюсь к лентяю и бездельнику, забравшему власть над моим телом, и долго уговариваю его опуститься на колени у входа и подкараулить еще одну дораду. Сначала тело ведет себя очень вяло. Появляется дорада. Неуклюжий удар копья разбрызгивает воду. Конечно же, промах. Вот еще одна. Снова промах. Но движение разогнало в жилах кровь, и мое физическое «я» пробудилось от спячки. С третьей попытки я глубоко всаживаю свое! оружие в спину выплывающей из-под днища рыбины. Она судорожно бьется, стремясь освободиться, и тащит меня через борт в море. Начинаю водить ее, как будто она сидит на крючке, привязанном к легкой леске, чтобы не сломать и не погнуть острогу. Однако надо поскорее втягивать ее на плот, пока она не сорвалась. Не обращая внимания на рывки и толчки, я перехватываю ружье поближе к ее телу и тогда вытаскиваю свою добычу, не боясь погнуть драгоценное копье. Сбрасываю рыбину на расстеленный для защиты «палубы» кусок парусины. Прижав дораду коленями, подсовываю ей под голову, сразу за жабрами, разделочную доску, всаживаю нож в боковую линию рыбины и резким поворотом лезвия ломаю ей позвоночник. Обычно я сначала разделываю рыбу, но сейчас я слишком голоден и поэтому только потрошу ее, а все остальное откладываю на потом.

Я закусываю рыбьими потрохами. И оживаю, словно мне впрыснули свежую кровь. Рыбье брюхо, кажется, чем-то набито. Вспарываю его, и оттуда вываливаются пять полупереваренных летучих рыбок. Поколебавшись, пробую одну из них на вкус, и меня едва не выворачивает. Собираю эту гадость и швыряю обратно в море. Не успели они еще плюхнуться в воду, как меня осенило! Глупец! Надо было их сперва помыть и тогда попробовать еще разок! Ладно, в следующий раз так я и сделаю. Подумать только, сколько добра пропало понапрасну! Подтираю разлившийся по полу желудочный сок дорады и снова принимаюсь за ее разделку. Обливаясь потом от зноя, я, сидя на корточках, тружусь, разрезая на куски тело дорады. Дважды даю себе передышку, чтобы вытянуть ноги и расправить затекшие колени и спину. Разделка рыбы — тяжелая работа, но я тороплюсь, чтобы скорей насладиться отдыхом. В работе я всегда следую этому правилу — постоянно подгоняю сам себя, пока не закончу, и затем предаюсь полному покою.

Я протыкаю в рыбных ломтиках дырки, чтобы нанизать их на веревочку. Вдруг — БАЦ! — и я оказываюсь зажатым между камерами, затем «Уточка», спружинив, восстанавливает свою обычную форму и спокойно плывет себе дальше. Мне достаточно секунды, чтобы оправиться от шока. Средняя высота волн составляет всего около трех футов, но впереди, удаляясь от меня, лениво плывет огромное чудовище. Пожав плечами, я возвращаюсь к прерванной работе. Такого рода неожиданности стали для меня привычными.

Солнечный опреснитель сплющился и лежит на носу как блин. Должно быть, ему изрядно досталось на этот раз. Я дую изо всех сил, но воздух в нем не задерживается. В донце опреснителя, сделанном из специальной ткани, которая пропускает избыточную морскую воду, а в мокром состоянии становится воздухонепроницаемой, сейчас красуется дыра. От бесконечного чередования циклов намокания и высыхания и постоянного трения о камеру плота ткань обветшала. Меньше тридцати суток эксплуатации — а этот агрегат уже начал выкидывать фортели. До сих пор мне так и не удалось привести запасной опреснитель в рабочее состояние. Чем дальше на запад, тем чаще я попадаю в полосу дождя, но в лучшем случае мне удается собрать шесть — восемь унций воды в неделю. Опять я оказался за критической чертой лицом к лицу с грозной опасностью. Впрочем, грозных опасностей мне в последнее время встречалось так много, что, можно сказать, они стали моими постоянными спутниками.

Делать нечего — я непременно должен наладить работу второго опреснителя, с помощью которого мне надо будет продержаться, возможно, и более тридцати дней. Наполненный воздухом, он напоминает мне раздувшегося клеща. Но где-то под пояском, сквозь который проходит круговая стропка, утекающий через крошечное отверстие воздух свистит на одной ноте до тех пор, пока весь баллон не испускает дух. Это отверстие, оказывается, расположено в самом углу, на выступающем шве, и заделать его с помощью липкой ленты никак невозможно. Вообще добиться водонепроницаемости не так-то просто даже в условиях оснащенной необходимым оборудованием судостроительной мастерской, но сделать что-либо воздухонепроницаемым — куда сложнее.

Несколько часов я ломаю голову, измышляя способ ликвидировать утечку воздуха из опреснителя. Может быть, попытаться поджечь кусочек пластика из старого опреснителя или из его упаковки и затем накапать немного расплава на отверстие? Но, как выясняется, спички промокли, а в зажигалке нет ни грамма горючего. Тогда я как можно плотнее заталкиваю в отверстие обрезок ленты и каждые полчаса поддуваю опадающий баллон, хотя тот начинает обмякать сразу же после очередной накачки. Тем не менее в водосборном мешке появляется вода — увы! — соленая. От дутья у меня уже сводит челюсти и пересыхает во рту. Надо найти какое-нибудь радикальное решение. Ах, если бы только у меня был силиконовый клей или что-нибудь в этом роде!

16 марта, день сороковой

Вот я и дожил до сорокового дня моего плавания, но запас пресной воды у меня неуклонно уменьшается, а в мясной лавке осталось всего несколько кусочков сушеной рыбы. Меня тревожит еще и то, что сегодня истекает гарантийный срок «Резиновой уточки», составляющий сорок суток. Как быть, если она сдаст именно сегодня, смогу ли я получить свои деньги обратно?

Однако, невзирая на все проблемы, у меня есть веские основания торжественно отметить эту дату. Я продержался дольше, чем надеялся. Я одолел более половины пути к Карибскому морю. Каждый день, каждая новая невзгода, каждая минута страдания все же приближают меня к спасению. Вероятность его, равно как и вероятность какой-нибудь роковой аварии, непрерывно возрастает. Мне представляются два игрока в покер, с каменными лицами поочередно бросающие фишки на кон. Имя одного из них — Спасение, другого же зовут Смерть. Ставки растут. Кучи фишек, громоздящиеся друг против друга, в высоту уже достигают человеческого роста, а в ширину сравнялись с моим плотом. Один из игроков скоро сможет праздновать победу.

Начинается утренний набег дорад. Они сильно толкают плот в днище, иногда закладывают вокруг него виражи, громко шлепая по бортам хвостами. Беру наизготовку свою острогу. Порою мне очень трудно бывает сфокусировать взгляд. Во время последнего шторма один глаз у меня сильно пострадал от удара полипропиленового линя, который я приспособил для крепления опреснителя. Глаз распух и стал гноиться, но спустя пару дней очистился, хотя в поле зрения с тех пор стало мелькать пятно; я часто принимаю его за промелькнувший в небе самолет или за первый признак приближающейся к моему «сектору обстрела» дорады. Эти. рыбы настолько проворны, что поразить их можно только решительным, молниеносным ударом. После появления головы на прицеливание остается только одна тысячная секунды, затем — всплеск, удар, рука моя ощущает сильный рывок и все — рыбина уже сорвалась и ушла. В иные дни мне случается сделать два-три метких броска утром и вечером, но чаще всего добыча срывается. Сегодня утром мне везет, и я втаскиваю на плот великолепную упитанную самку. После двух часов разделки, когда я балансирую, сидя на корточках, у меня отчаянно болят костлявые коленки. Наконец эта работа завершена, и рыбные ломтики развешены для сушки. Начинаю убирать кровь и чешую, но оказывается, что от губок остались лишь маленькие бесполезные комочки. По-видимому, на них подействовал желудочный сок предыдущей дорады. Зная по опыту, что вода прекрасно впитывается моим спальным мешком, я извлекаю из него кусок ватина и, перевязав кусочками белого линя, использую вместо губки.

Ежедневно я определяю для себя первоочередные задачи, исходя из непрерывного анализа состояния плота, своего организма, наличия пищи и воды. Каждый день по крайней мере один фактор не дотягивает до того уровня, который я могу считать приемлемым. Сегодня самое неотложное дело—это так или иначе обеспечить себя питьевой водой.

Я беру черный полотняный вкладыш от первого опреснителя, который я изрезал в самом начале плавания, и прикладываю лоскут к дыре, протершейся в донце второго, так, чтобы баллон своей тяжестью удерживал тряпицу на месте. Теперь у меня работают два опреснителя, на носу и на корме, в единственно доступных для частого обслуживания местах. Целый день я работаю, как живой насос, поддувая то один, то другой агрегат. Между делом я на всякий случай выливаю из водосборников накопившийся дистиллят, чтобы туда не натекло соленой морской воды. К наступлению ночи у меня накапливаются уже две пинты пресной воды. Каждая удача достается мне все более дорогой ценой. От изнурительной работы организм мой теряет много влаги. Не знаю, есть ли польза от этих трудов, которые выжимают влагу из каждой клетки тела.
Я уже не витаю в облаках, тут уж не до жиру — быть бы живу, однако перед моим мысленным взором упорно стоят горы фруктов.

На следующий день перестаю ломать себе голову над тем, стоит ли поддерживать работу двух опреснителей. Сомнения разрешились сами собой, потому что у второго окончательно расползлось донце. Весь день я слежу за тем, чтобы работал оставшийся опреснитель, и стараюсь как-нибудь залатать испорченный. Сделав шилом ряд отверстий вокруг дыры, я продеваю в них парусную нить и пришиваю новое донце. Затем я пытаюсь заклеить шов изоляционной лентой, но толку из моей затеи не получается. Опреснитель не действует, несмотря на все мои старания.

К счастью, я постепенно начинаю разбираться в особенностях нового опреснителя. Черный полотняный вкладыш смачивается морской водой, просачивающейся через клапан в верхней части агрегата. Его производительность зависит от того, как быстро намокает вкладыш. При переувлажнении он не успевает нагреваться, и избыток тепловатой соленой воды проникает сквозь его донце. При недостаточной увлажненности испарение уменьшается. Поэтому задача заключается в том, чтобы максимально увеличить скорость испарения, оседания паров на внутренней стенке прозрачного баллона при их конденсации и, наконец, отекания в водосборник. Как мне кажется, скорость проникновения морской воды в опреснитель зависит от давления в баллоне. И наибольшая эффективность работы агрегата достигается при таком давлении, когда он немного провисает, но вкладыш все-таки не касается пластиковой стенки, в этом случае дистиллят не смешивается с соленой водой. Нужно неусыпное внимание, чтобы сохранить давление на необходимом Уровне.

Для того чтобы обезопасить донце работающего опреснителя, я прикрепляю к нему мягкую прокладку из куска парусины и ткани от вкладыша из разрезанного опреснителя. Парусину подвязываю снизу стропкой с четырех сторон в надежде, что она ослабит трение и будет способствовать увлажнению донца — так оно скорее останется целым.

Эффективность пластмассового ящика

Эффективность пластмассового ящика, приспособленного для дождевой воды, повышается вдвое после того, как я пристраиваю его па самой вершине тента, стропку, крепящую его к «уточкиной» корме, сбросить можно очень быстро. Она пристегивается к круговой обвязке ящика. Аналогичная же стропка с застежкой проведена в носовой части плота, на рисунке она не видна, а пока дождя нет, ящик можно использовать для других нужд.

Сооружение для сбора дождевой воды тоже нуждается в усовершенствовании. Обычно при первых признаках дождя я устанавливаю свой многофункциональный ящик на корме вплотную к опреснителю. Креплением ему при этом служат те же стропки, которые удерживают и опреснитель. Подобная нехитрая система позволяет очень быстро устанавливать и снимать ящик; это особенно важно, потому что надо вовремя выливать собравшуюся дождевую воду, пока в нее не попала морская вода и брызги соленой пены. Однако я думаю, что если бы нашел способ устанавливать ящик на самой верхней точке плота, то получал бы больше дождевой воды. Чтобы надежно закреплять ящик наверху, необходимо сделать какую-нибудь обвязку. Шило в моем складном ноже снабжено небольшим лезвием, с его помощью я высверливаю отверстия по углам загнутой верхней кромки ящика. Сквозь эти отверстия я пропускаю бечевку, которая образует требуемую обвязку. Потом закрепляю в кормовой части плота двойную стропку и ввязываю в середину металлическую защелку — карабин от рваного опреснителя. С передней стороны привязываю ко входному клапану короткий шнур, тоже снабженный карабином. Теперь, пока дождя нет и я использую ящик для других нужд, карабины скреплены друг с дружкой — таким образом они у меня всегда наготове. Но едва только с неба упадут первые дождевые капли, я смогу мгновенно защелкнуть карабины на обвязке ящика, прочно зафиксировав его на самой вершине тента, подальше от разбивающихся волн. Главное преимущество при этом заключается в том, что теперь тент не загораживает водосборник. И, действительно, его эффективность возросла вдвое.

В довершение ко всему немалой заботы требуют стальные ножи. Еще когда мне было двенадцать лет, я нашел огромный складной нож и с тех пор с ним неразлучен. Пружина на главном его лезвии всегда была сломана, и поэтому оно немного болтается. Сейчас он весь покрылся слоем ржавчины. Я его постоянно чищу. У меня есть и второй нож. И тот, и другой я часто натачиваю. Для этой цели очень хорошо подходит жесткая рыбья шкура, которая содержит жир. При активном трении лезвия о кусок шкуры этот жир выступает наружу, образуя замечательную смазку— начищенное лезвие так и блестит. Я очень дорожу различными имеющимися в моем распоряжении материалами и инструментами — они уже не раз сослужили мне хорошую службу. Из всех изобретений человечества я всегда больше всего ценил бумагу, веревку и нож. И сейчас эти вещи помогают мне выжить и сохранить рассудок.

18 марта, день сорок второй

ДНИ ТЯНУТСЯ ВСЕ ДОЛЬШЕ. СЕГОДНЯ, НА СОРОК второй день моего плавания, море лежит такое же плоское и горячее, как оцинкованная крыша под августовским солнцем где-нибудь на экваторе. В глазах рябит от солнечных зайчиков, прыгающих на воде. Мне остается только переползать с одного места на другое. «Резиновая уточка» сейчас напоминает точку, поставленную в книге с бесконечными пустыми страницами.

Выясняется, что спальный мешок помогает сохранять прохладу не хуже, чем тепло. Я расстилаю его на полу, чтобы немного просушить под солнечными лучами, и просовываю под него ноги. Их тут же обволакивает прохладная сырость. Это не очень-то полезно для моих ран, но они сейчас уже подживают, зато прохлада приносит существенное облегчение. Если бы черный пол плота не был покрыт сейчас мешком, то под таким солнцем он нагрелся бы настолько, что жара под навесом, и без того адская, стала бы вообще непереносимой, точно в пылающей печи.

В этих условиях остается только ждать ветра и попробовать добыть себе что-нибудь на пропитание. Немного свежих рыбьих потрохов здорово подняли бы мне настроение. Целый косяк спинорогов тычется в борта; то скрываясь под днищем, то снова показываясь, они выделывают невероятные пируэты, ныряют, вьются, кружат в удивительном подводном танце вокруг «Резиновой уточки». Но со мной они стали держаться настороже, и поймать их стало труднее, чем дораду. Хотя они плавают медленнее, чем дорады, но одним молниеносным рывком легко ускользают от моего копья. Они словно дразнят меня, не даваясь в руки. Удар! Мимо. Чтобы воткнуть острогу в дораду, мне необходимо вложить в удар силу обеих рук, но, может быть, со спинорогом я справлюсь и одной рукой? Удар, еще удар! Они и в самом деле дразнят меня, грациозно взмахивая плавниками. Моя рука с силой распрямляется, и копье внезапно вонзается в брюхо одной рыбки. Внутри нее я нахожу крупные белые мешочки, должно быть, это молока. Очень скоро я стану ценить ее не меньше золотистой икры.

Послушай, «Уточка», не будешь ли ты так любезна прекратить шлепать по воде? Ведь акулы поймут это как приглашение. Пока все спокойно, надо бы, пожалуй, порыбачить.

Солнце в очередной раз сползает к горизонту, и дорады собираются на вечернюю ассамблею. Будто зачарованные мирным спокойствием океана, они неслышно, как привидения, скользят в воде, временами чуть заметно тычась в днище. Изумрудные старейшины рыбьего рода все еще держатся поблизости, присматривая за молодежью. Я различаю отдельных особей уже не только по величине, расцветке или шрамам — каждая стала для меня существом со своим индивидуальным характером — и все больше привязываюсь к ним. Некоторым из них нравится толкать плот в один борт, а иные предпочитают другой. Одни, сердито пнув «Уточку», быстро уплывают прочь, как будто они чем-то недовольны или решили испытать мою силу. Другие, плавно изгибаясь, медленно выскальзывают из-под днища... вправо... назад... вперед... огонь! Опоздал! Острога впилась в дораду около хвоста. Вспенив воду, рыба срывается с нее и уходит. Надо передохнуть.

Солнце в пятнах облаков, словно серебряный диск, захватанный грязными пальцами, опускается к горизонту. Снопы света раскинулись в полнеба. На востоке густая синева уже готова смениться ночным мраком, усеянным мерцающими звездами. Плавное движение округлых волн напоминает мне просторы пшеничных полей. Склоняющиеся под легким бризом, который налетает оттуда, где незримый купол небес смыкается с землей, отяжелевшие налитые колосья словно истомились в ожидании серпа. Для охоты остается мало времени, и я опять становлюсь в боевую позицию.

Слева от меня возникает силуэт большой рыбы. У меня сейчас уже выработалась привычка бить только наверняка, но сегодня вряд ли представится другой случай. Чем черт не шутит! Даже не вспомнив о трудностях борьбы с крупным самцом, я резко откидываюсь в сторону и с силой опускаю острогу в воду. Бац! Точное попадание. Но почему-то все тихо.

Где же его яростное сопротивление? Покрепче перехватываю свое оружие и с замиранием сердца перегибаюсь через борт. Вот сейчас начнется бой... но он все не начинается. Огромная голова уставилась на меня остекленелым глазом. Недвижно замер чуть приоткрытый рот, не шевелятся одеревеневшие закрытые жабры. Гарпун воткнулся точно в полосу, которая проходит вдоль всего тела и указывает местоположение спинного хребта. На древке можно разглядеть зазубрины, недалеко отстоящие от наконечника, а значит, моя жертва пробита не насквозь. Легонько подтаскиваю рыбину поближе и, взявшись за копье поудобнее, осторожно начинаю ее поднимать. Это упражнение похоже на балансирование мячом па кончике палки. Какое счастье, что опасная схватка на этот раз не состоится. Такой дорады мне хватит на целую неделю. Вот тело поднимается на поверхность, вода вокруг запузырилась! Еще одно последнее усилие... Бултых! Кидаюсь вперед в надежде еще подхватить свою добычу, но поздно. Гладкое тело выскальзывает у меня из рук.

Огромная рыбина медленно погружается в пучину, вращаясь, словно сорвавшийся с дерева яркий осенний листок. Она уходит все глубже, и медленно меркнет слепой блеск безжизненных глаз. Остальные дорады наблюдали за происшествием. Они провожают тонущего собрата, их тела, как пальцы, хотят достать его. Глубже, глубже. Рыбы сближаются под водой, как живые лепестки цветка, распустившегося на стебле мертвого тела. Крошечный цветок все вращается, уходя в глубину, вот он становится меньше, меньше и, наконец, исчезает. Солнце зашло. Из черной воды на меня глядит пустота. И долго-долго я всматриваюсь в бездну.

<< Назад  Далее >>


Вернуться: Стивен Каллахен. В дрейфе


Будь на связи

Facebook Delicious StumbleUpon Twitter LinkedIn Reddit

О сайте

Тексты книг о технике туризма, походах, снаряжении, маршрутах, водных путях, горах и пр. Путеводители, карты, туристические справочники и т.д. Активный отдых и туризм за городом и в горах. Cтатьи про снаряжение, путешествия, маршруты.